Кирилл Рябов. [Сжигатель трупов]


Иной раз возьмешь книгу, специально вот, такую, от которой только и ожидаешь какого нибудь расстройства. И ведь наперед знаешь, что будет не фонтан, ну там литература либо слезодавка, либо треш. Или нет не так…

Я беру книгу осознавая, что она не представляет собой какой либо жизненной ценности, это такие сборники рассказов от писательниц, который пишут на коленке, для поплакать. Ну какой спрос с текста? А, читаешь и начинаешь рыдать, и думаешь, ай, ну какая она молодец, вот смогла меня выжать.

К Кириллу Рябову подход был как к треш литературе. Такие вещи уходят на ура, мы все циники, нас пробить не легко, оттого приятнее шокироваться чужими триппами и горестями. Рябов оправдывает и лихо справляется с поставленной задачей – погрузить читателя в невыносимо отрицательно, похожие, условия в которых мы все с вами существуем, то есть в бытовуху. Всю эту бутовуху приукрасить фатальным пьянством и запоем; по условиям жанра герой пьет очень много и всякого отвратительного. Герой потерял любимую женщину, при этом каждый раз напиваясь он досаждает её по телефону. Обязательно герой матерится, совокупляется так же смачно и грязно как и пьет, и герой, при всем при этом, остается интеллектуалом. То есть – талант не пропьешь, как и мозги. По истечении времени Рябов, а именно он пишет о себе, не вызывает сожаления, не вызывает отвращения, мы все еще помним, что мы циники…

Вообщем таких побасенок можно написать гору, и они будут, каждая, со своей изюминкой. Эти изюминки интересны тем, что ты невольно сравниваешь свои загулы и любови, и тусовки, с его – Питерскими. О, этот Питер. Конечно это самый конченый и самый интеллектуальный андерграунд. Здесь бомжи – через одного цитируют Ахматову, пускают слезу по Бродскому ведя его же образ жизни, спорят с жизнью и живут, состригая бороду появляются в телеэфире с анонсом своей книги…

Рябов  – это Питер. И его две части книги (первая и третья)  – это тот самый злополучный треш, только такой родной (если ты Питерский) или такой экзотичный (если ты не местный). Собственно слезу не вышибает, ибо брутальности в алтайском селе при 20 хатах может быть и по более, чем в бывшем имперском городе. Но…

Рядов – это Питер, а во второй главе все же Ленинград. И здесь, во второй части (главе) Кирилл наносит запрещенный прием. Этот прием пожалуй мало кто может перебить. Карта козырная. Это часть книги о блокаде. Блокадные нарративы. Ход, не сказать что филигранный, но работает. Так по мере продвижения по рассказам – Рябов формирует единый кокон героев, – в конце концов они все свяжутся. Никто не выживет, а те кто вроде как останется жив, либо сойдет с ума, либо история умалчивает…

Картина разворачивается на 180 градусов, и если ранее читатель смотрел и цинично улыбался, то теперь обстоятельства жизни героев превращает этих людей в машины для выживания и уже герои созерцают картину ужаса в глазах читателя. Цинизм – тут в роли отупелого ожидания смерти и без негативной окраски, куда более. Горы трупов, город вымирает, люди едят любимых существ и незнакомцев. Каждый эпизод бьет тебя поддых…

Я выхватил удар и задохнулся на рассказе “Шахматы”…

Возможно Рябов и прав, поместив рассказы о Ленинградской блокаде в середину книги, разметав алкоголь и похоть с угаром тусовок в начале и конце….

Не знаю… Но именно цикл рассказов о Блокаде остался у меня в памяти, а не его: треш, угар, водка, женская селедка…


 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.